|
Жители
С середины XVIII века и до сих пор Санкт-Петербург – четвертый по
численности населения город Европы. Первенство всегда держали Лондон и
Париж, а вот с Неаполем, Веной, Берлином и Москвой шла борьба за европейскую
“бронзу“. Своего максимума население Петербурга достигло в 1990-х годах: 5,2
млн человек. Сейчас, как и по всей России, численность населения сокращается
– и все же город продолжает занимать свое традиционное четвертое место,
уступая Москве, Лондону и Парижу.
Вплоть до 1970-х
годов Петербург – город приезжих: перед революцией они составляли до 70%
населения. В основном, это были крестьяне – выходцы из Тверской,
Ярославской, Псковской и Новгородской губерний. Северная столица всегда
почиталась в России “немецким городом“, однако в действительности великорусы
составляли более 80% населения. С XVIII века в городе существовали
английская, французская, шведская, немецкая и финская колонии. Наиболее
английским было место, отмеченное соответствующими топонимами (Английская
набережная, Английский проспект). Немцы, голландцы и французы селились в
районе Большой Конюшенной и Казанской улиц. Здесь до сих пор самое большое
скопление неправославных христианских храмов. Впрочем, у немцев был еще один
регион обитания – Васильевский остров; василеостровский немец – типический
персонаж русской литературы. Финны, по преимуществу промышленные рабочие,
жили на Выборгской стороне.
Со второй половины
XIX века в Петербурге растет число поляков, а потом и евреев. Польских
студентов было много в учебных заведениях столицы (по политическим
соображениям высшее образование в самой Польше русским правительством
сдерживалось). Еврейским же районом почитались окрестности Мариинского
театра, где важной архитектурной доминантой стали затейливые купола Большой
хоральной синагоги. После 1917 года представители нацменьшинств в Петербурге
подверглись жесточайшим репрессиям. Вплоть до 1970-х годов главными
нацменьшинствами оставались евреи, поволжские татары, армяне и украинцы. В
последние десятилетия доля евреев резко уменьшилась, зато возросла
численность народов Кавказа, прежде всего – азербайджанцев.
В Петербурге
всегда меньше, чем в других городах России, было холостяков,
незаконнорожденных детей, старых дев. Вплоть до начала XX века мужчины
составляли около двух третей населения города, застроенного казармами и
канцеляриями. В современном Петербурге, напротив, больше женщин. Рождаемость
уступает смертности, процент пожилых людей – один из самых высоких в стране.
Петербургский текст
Некоторые вымышленные жители Петербурга – герои книг – в формировании облика
города сыграли роль не меньшую, чем реальные люди. У филологов есть такое
понятие – “петербургский текст“ в русской литературе. Он задан, прежде
всего, поэмой Александра Пушкина “Медный всадник“. Сюжет и композиция этого
произведения известны каждому грамотному русскому. Вступление – своеобразная
ода Петру I и его великому творению (городу). Основная часть поэмы – о
некоем Евгении, потерявшем во время катастрофического наводнения 1824 года
свою невесту Парашу. Безумный Евгений угрожает Медному всаднику, считая
Петра, воздвигшего город в гиблом месте, виновником своей трагедии.
С тех пор
противопоставление Петр – Евгений становится важнейшим материалом для
раздумий русских писателей. Цивилизация и культура, природа и разум,
государственные потребности и права человека – все это вместилось в
рассуждение о Медном всаднике. “Медный всадник, – все мы находимся в
вибрациях его меди“, “Царь! Ты опять встаешь из гроба / Рубить нам новое
окно? “, – писал Александр Блок. “Уж на что был он грозен и смел, да скакун
его бешеный выдал, царь змеи раздавить не сумел, – и прижатая стала наш
идол“, – а это уже Иннокентий Анненский.
К Евгению, первому
петербургскому герою, Николай Гоголь добавляет Акакия Акакиевича и майора
Ковалева, Федор Достоевский – Родиона Раскольникова и князя Мышкина. В XX
веке появляются Петербург Блока, Петербург Ахматовой, Петербург Хармса,
Петербург Бродского. Город становится то ли декорацией, то ли иллюстрацией к
литературным текстам – и так до сих пор. Всё на месте, ничто не потревожено:
улица, фонарь, аптека. Вот школьный спортивный зал, в котором отжимался
Иосиф Бродский, вот арка на Галерной, где целовалась Анна Ахматова, вот
место, где Дантес убил Пушкина. И как трудно понять Париж человеку, не
читавшему хотя бы Бальзака и Гюго, или Лондон тому, в чьей культурной памяти
нет Диккенса и Голсуорси, – так и Петербург попросту невозможен вне
контекста русской литературы.
|
|
